Новости

Библиотека

Ссылки

О сайте







предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава 6

В Мерано югославский журналист Дмитрий Белица, с которым я встречался не на одном международном турнире, дарит написанную им совместно с Робертом Фишером книгу, которую дословно можно перевести так: «Крупнейшее шахматное событие века»; речь в ней о турнире многолетней давности, проведенном в Югославии и собравшем сильнейших гроссмейстеров. Партии прокомментированы американским гроссмейстером. Книга вышла только-только.

— Дима, ты можешь сказать что-нибудь обнадеживающее о Фишере? И что-нибудь более или менее определенное?

Белица разводит руками: мол, разве кто-нибудь может сказать об этом человеке что-нибудь определенное?

Три года назад, в Багио, симпатичный и деятельный директор-распорядитель Шахматной федерации США Э. Эдмондсон говорил:

— Вернется ли Фишер в шахматы — этого не знает никто. Прежде всего сам Фишер.

О чем говорили в Мерано?

О том, что Фишер, став добровольным затворником, чуть не целыми днями играет с электронным соперником, не теряя эмоций и тем самым не приобретая эмоционального заряда — великого шахматного двигателя. Продолжает изучать русский, и, если ему не доставляют в срок советские издания (известно давно, ухудшаются международные отношения — ухудшается и работа международной почты), устраивает скандалы, правда не столь шумные, как в былые времена. По-прежнему не женат. Внимательно следит за событиями международной шахматной жизни, но комментирует партии для собственного удовлетворения, хорошо запоминая промахи того или иного гроссмейстера (пригодится ли ему это? А может, просто осталась привычка опровергать своим умом чужой ум?). В свое время американский еженедельник «Пипл» писал о Фишере: «Окна в его квартире зашторены, спит он до двенадцати часов дня, по ночам же бодрствует, слушает коротковолновый приемник, читает «Нью-Йорк тайме» и просматривает обложки случайно попадающихся журналов». Кажется, не многое изменилось с той поры. Давно позади судебные тяжбы с журналистом, который не выплатил ему якобы обещанного гонорара за интервью, с дамой, которую он бесцеремонно вытолкал из своей квартиры (та взывала к помощи суда за оскорбление), с собственным адвокатом, с телевизионной компанией, которая обвинила Фишера в одностороннем разрыве заключенного в семьдесят втором году контракта. В течение двух-трех лет он мог бы заработать до десяти миллионов долларов, но и от этого отказался тоже.

Тихая жизнь тихо гаснущего таланта. Что впереди? Неужели одни только воспоминания?

Помню Роберта Фишера полным жизненных сил.

Помню, каким стимулом для советских шахматистов было желание отобрать у него шахматную корону. Я продолжал верить в Бориса Спасского. Однажды, придя ко мне в гости, он стал у окна, постучал по стеклу и спросил, не видел ли я фильма «Операция «Святой Януарий». Что имел в виду Борис Васильевич, я понял, когда он сказал:

— Помнишь, там драгоценности под пуленепробиваемым стеклом? Но даже у самого прочного стекла есть маленькая точка, ее искали и нашли. Ударили молоточком, разбили стекло. Вот и я, как бы сказать, тоже искал ее и теперь, кажется, близок к ней.

Я догадывался, кого имел в виду Спасский. Незадолго до того, зайдя к нему в неурочный час, застал Бориса Васильевича за разбором одной хорошо мне знакомой партии. Это была последняя проигранная Фишеру партия в Рейкьявике.

В апреле 1974 года в Ленинграде был полуфинальный матч претендентов Карпов — Спасский. Я желал победы Спасскому не потому только, что он мой многолетний товарищ. И хотя к той поре я познакомился, кажется, со всеми опубликованными партиями Карпова и понимал, какие силы сливаются в этом молодом человеке, был глубоко убежден: ему рано, ему опасно встречаться сейчас с Фишером.

Бросив дела, еще недавно казавшиеся неотложными, я поехал в Ленинград на матч. Случайным попутчиком оказался альпинист Вацлав Ружевский. Познакомились. И вот какую историю услышал я неожиданно от него:

— Говорите, что симпатизируете Спасскому и верите в его победу? Я тоже верил... месяц тому назад.

— Что же произошло за этот месяц?

— Я провел его в горах, в альпинистском лагере «Локомотива». Дней за десять до начала матча с Карповым к нам приехал Спасский. Казалось мне, приехал не столько для того, чтобы подготовиться к поединку, сколько для того, чтобы стряхнуть с себя воспоминания о Рейкьявике. У нас были соревнования спасателей. Борис Васильевич попросил, чтобы ему разрешили в них участвовать. Естественно, отказали. Тогда он обратился к начальнику лагеря и сказал, что ему крайне необходимо получить комплекс острых ощущений, одним словом, настоял на том, чтобы его посадили в лодку самой слабой команды. Он изображал из себя спасаемого... Вы знаете, с какой скоростью ведут такую лодку по обледенелым кручам на соревнованиях? Гораздо быстрее, чем при обычной спасательной операции, гонка как-никак. По-моему, Спасский даже расписку дал: мол, в случае чрезвычайного происшествия прошу никого не винить. Прямо сказать, не по душе мне это пришлось... очень рискованный номер, ведь альпинистской подготовки у экс-чемпиона мира по шахматам — никакой. Команде, в которую включили Спасского, конечно, лестно было, постарались они его доставить на финиш живым и целехоньким, хотя, полагаю, осмотрительность отняла у них не один десяток секунд. А Борис Васильевич вышел из лодки какой-то грустный. Из одной вежливости поблагодарил. Чувствовалось, что испытал он далеко не то, на что рассчитывал. Ему нужны были острые, повторяю, очень острые ощущения. Для того чтобы очистить душу. Спрашиваю себя: неужели рядом с ним не было человека, который мог бы дать совет, как это следует сделать лучше? Говорите, был? Значит, шел на поводу экс-чемпиона. Это опасно. Эмоции в таком деле — плохой помощник. И не всегда клин клином надо выбивать. И потом, он привык к горам, на высоте сердце работает на повышенных оборотах, заставляет привыкать к этим оборотам весь организм. Нужен немалый срок для того, чтобы привыкнуть к обычному ритму в низине. А он выехал из лагеря за два дня до начала матча в Ленинграде. Разве так можно? Через неделю-другую, увидите, в его игре наступит спад. Даст о себе знать разновидность кессонной болезни.

Спасский на четырнадцать лет старше Карпова. Как когда-то сказал, два матча с Петросяном продубили его, Борисову, кожу. Но и ему для того, чтобы «забыть Рейкьявик», было необходимо такое сомнительное и сильнодействующее средство, как гонка спасателей. Каким же бременем ляжет на неокрепшую душу Карпова поражение от Фишера, если он «дойдет до него»? Ведь признавался сам — «не мой цикл», говоря иными словами, моя пора пока не пришла. Не стоит торопиться. У меня сорокалетнее почти знакомство с Давидом Бронштейном. Разве кто-нибудь поспорит, если я скажу: до матча с Ботвинником этот Давид был готов сражаться с любым Голиафом, после же матча... Совсем не хочу обидеть глубоко уважаемого гроссмейстера, но убежден, что именно тот матч, проходивший в напряженнейшей борьбе и в конце концов завершившийся вничью 12:12 (тогда, в пятьдесят первом, существовало правило: в случае ничьей чемпион сохраняет за собой звание), наложил отпечаток на всю дальнейшую шахматную жизнь Бронштейна: хоть и выиграл блистательно ряд международных турниров, из борьбы за звание чемпиона мира выбыл.

Один ли Спасский плохо чувствовал себя после Рейкьявика?

Брэд Дэррах, лучше других американских журналистов знающий Фишера, написал, что тот «после двухмесячной борьбы со Спасским находился на грани нервного истощения».

А у Толи Карпова такие узкие плечи и такая маленькая грудь.

Очень не хотелось, чтобы он сел в эту раннюю пору своего шахматного восхождения за доску с Фишером. Тем самым Фишером, который обыграл одного выдающегося гроссмейстера со счетом 6:0 и другого такого же выдающегося гроссмейстера тоже со счетом 6 : 0, навеки исключив их из числа своих возможных конкурентов.

Однако тогда, в Ленинграде, произошел эпизод, который заставил меня подумать о том, что порой составляю слишком торопливое впечатление о людях.

Шахматный обозреватель Виктор Хенкин, симпатичный мастер с застенчивой улыбкой, всегда казался мне олицетворением скромности. Скромность — понятие само по себе привлекательное, слов нет... Но когда ее слишком много в литературном ли, шахматном ли деле, это уже не очень хорошо. Он может писать о шахматах так, что зачитаешься, заметку ли, небольшую статью. На более крупные формы его недоставало. И думал я по дурацкой своей непросвещенности, что ходил человек по жизни легко, не перегибался, день у него был похож на день, потом месяц на месяц, в конце концов годы на годы.

И вот в Ленинграде подошел он ко мне и попросил:

— Знаешь, пригласили на одну встречу, составь компанию. Боюсь, что я там мало кого узнаю, да и меня, скорее всего, забыли, посидим немного и уйдем. — Виктор застенчиво улыбнулся.

И пошли мы с ним в Ленинградский окружной Дом офицеров. Сказал он мне по дороге, что там встречаются ветераны его армии. Метрах в ста от Дома к Хенкину бросился увешанный орденами полковник.

— Виктор! Ты? — выдохнул ликующе, расцеловал, взял под руку. — Ты знаешь, как обрадуются! Что же ты не приезжал? Сколько раз писали тебе!

— Неудобно как-то было.

В фойе Виктора Хенкина обступили. Поцелуи, цветы, рукопожатия. Посмотрел я на Виктора, и такой комок встал в горле, словами не сказать. И у него глаза влажные. Ему бы залезть в карман за платком, а не дают, все руки жмут, генералы, офицеры, солдаты. Повели Виктора в президиум, в первый ряд посадили. Я услышал от соседа:

— Чего он ордена не надел? Такая встреча, и не надел.

— А много их у него?

— Ха! А вы, выходит, его товарищ и не знаете?

Мне стало стыдно. А потом выступал с докладом председатель совета ветеранов:

— Мы счастливы, что сегодня среди нас находится прославленный разведчик Виктор Хенкин, который не раз образцово выполнял задания особой важности, а о том, сколько ценных сведений он добыл и сколько «языков» доставил, о том не раз и дивизионная и армейская газеты писали. К нам в Ленинград Виктор Хенкин прибыл в качестве корреспондента «Комсомольской правды» на матч Карпов — Спасский. Мы желаем ему написать об этих прекрасных шахматистах так, чтобы у них прибавилось настроение и чтобы один из них обязательно отобрал у Фишера корону чемпиона мира.

Домой мы долго шли молча.

— Виктор, — сказал я наконец, — ты веришь, что я твой товарищ и что плохого совета не дам? Жил ли на свете такой шахматист, которого ты любишь, а потому знаешь лучше других?

— Жил, конечно.

— Может быть, назовешь?

— Филидор, шахматист редкого таланта.

— Есть книга о нем?

— Не встречал.

— Так прими совет. Сядь за книгу о человеке, как бы сказать повежливее, имевшем талант и не всегда находившем в себе силы для его реализации. Достиг ли он всего, на что имел право? Нет. Не чувствуешь в этом драматизма? Да и на себя посмотри со стороны... ведь можешь, можешь, только, как и Филидор, в силы свои не слишком веришь.

— Ты думаешь так? — стеснительно улыбнулся он.

Купите, если достанете, книгу Виктора Хенкина о Франсуа Филидоре.

Так же мало знал я тогда, в семьдесят четвертом, и возможности Карпова. Но он, проиграв первую партию, выиграл потом четыре.

Помню, как в пресс-центре анализировал последнюю из них — одиннадцатую — Михаил Таль. После того как Карпов пожертвовал на двадцать седьмом ходу фигуру. Таль долго и безуспешно старался найти ответ на вопрос: а есть ли после этой жертвы у Спасского, игравшего черными, хоть какие-то надежды? Искал, искал и не нашел. И тогда сказал удовлетворенно:

— Здорово, здорово играет Карпов, матч кончен.

Черные продержались еще восемь ходов и сложили оружие. Карпов выходил в финал соревнования претендентов.

После той победы Семен Фурман, гроссмейстер и тренер Анатолия Карпова, сказал:

— Да, мы с Карповым неоднократно заявляли, что рассматриваем этот цикл как подготовительный. И ничто не изменилось. Вот мы и готовимся. Правда, есть пословица, что аппетит приходит во время еды.

Борис Спасский:

— Победил меня Карпов вполне заслуженно. Мне почему-то хотелось по импровизировать. Увы, успеха такая игра не принесла. Худшее наступило позднее. Спустя два — два с половиной часа после начала партии перед глазами у меня была сплошная пелена. Лишь усилием воли я заставил себя играть дальше.

Как было не вспомнить рассказ Вацлава Ружевского?

Предстоял матч Карпов — Корчной за право бросить перчатку Фишеру.

До того как он начался, Корчной заявил:

— Скажу так: наш матч с Фишером будет очень интересным.

Эта фраза «наш матч с Фишером», опубликованная в центральной газете, пошла гулять по другим изданиям. Бестактность заявления очевидна, Корчной говорил им, что Карпова соперником не считает. Вполне допускаю: Корчной, выигравший до этого в Одессе матч у экс-чемпиона мира Петросяна, верил в легкую победу.

Правда, в другом интервью Корчной назвал Карпова молодым, исключительно талантливым шахматистом. «Но неровен час, ему может повредить чрезмерная слава».

На вопрос: «Ваше отношение к сопернику по финальному матчу претендентов?» — Анатолий ответил: «Виктор Львович старше, а потому мое отношение к нему зависит от его отношения ко мне».

По мере приближения дня 16 сентября 1974 года отношение Корчного к сопернику все более прояснялось. Корчной привык видеть в каждом партнере личного врага; настраивая себя на победу, он сделал немало для того, чтобы создать определенную атмосферу вокруг матча.

Карпову предстояло главное спортивное и жизненное испытание. На авансцену выходила не в средневековых пышных нарядах, а в современных джинсах «исполнительница и трагедийных и комических ролей» Психология.

Экс-чемпион Англии Леонард Барден писал на страницах «Гардиан»:

«В отборочных соревнованиях шахматистов одинаково высокого класса значение всесторонней и прежде всего психологической подготовки возрастает на каждом последующем этапе в геометрической прогрессии. Тот, кто лучше подготовлен в данный момент, побеждает и демонстрирует большое превосходство».

С этой очень точно сформулированной мыслью перекликалось высказывание обозревателя берлинской газеты «Юнге вельт» Гейнца Махачека:

«Неудача Спасского в матче с Карповым обусловлена тем, что его соперник значительно серьезнее отнесся к подготовке и оказался гораздо лучше оснащенным — теоретически, практически и психологически...»

Не только шахматные, не только спортивные газеты едва ли не всех стран мира публиковали прогнозы относительно результатов финального матча претендентов Карпов — Корчной.

Посмотрите, как точно предугадали югославские гроссмейстеры.

Александр Матанович: «Игра Карпова, на мой взгляд, делает возможным претендентом именно его».

Милан Матулович; «Анатолий Карпов в матче с Борисом Спасским играл просто блестяще, в стиле Капабланки и Фишера. Не удивлюсь, если он в 1975 году окажется противником нынешнего чемпиона мира. Возможности Карпова невообразимы». Запомним, это высказывание относится к семьдесят четвертому году. Как подтвердило время правоту югославского гроссмейстера!

Отдали «свои голоса» Анатолию Карпову и Любомир Любоевич и Драголюб Велимирович.

В те же дни американский гроссмейстер Уолтер Браун, известный своим пристрастием к заключению всевозможных пари, поставил крупную сумму за Корчного.

Московский матч претендентов Карпов — Корчной завершился победой юного гроссмейстера со счетом 3: 2. Фраза Корчного: «Наш матч с Фишером будет очень интересным» — приобрела ироническое звучание. «Интересного матча» не получилось просто потому, что Корчной до него не дошел.

До чего же, однако, Корчной дошел? Как перенес поражение?

Президиум Шахматной федерации СССР отмечал: «Спортивные и творческие итоги финального матча претендентов получили высокую оценку подавляющего большинства советских и зарубежных обозревателей и специалистов. Поэтому вызывает сожаление интервью, данное по окончании матча югославской печати гроссмейстером В. Корчным, в котором принижаются и умаляются результаты и игра победителя матча... Президиум отмечает, что это уже не первый случай, когда гроссмейстер В. Корчной выступает в печати с непродуманными или саморекламными заявлениями, и осуждает такое не правильное поведение члена сборной команды СССР В. Л. Корчного».

Вспомним, как оценил поражение от Карпова Спасский: «Победил меня Карпов вполне заслуженно».

Вспомним, как оценил поражение от Карпова Корчной (югославская газета «Политика» от 2 декабря 1974 года): «Его шахматный арсенал весьма беден... Не могу сказать, что моего противника ожидает блестящее будущее».

Некоторый срок спустя Корчной прислал в редакцию «64» письмо, в котором выражал сожаление по поводу «запальчивого тона, а также чрезмерного субъективизма некоторых суждений». Перед Карповым при этом не извинился. Я думаю, что именно в те дни начал созревать план Корчного, связанный с бегством на Запад.

...Вспоминаю олимпийский стадион в Монреале, веселое возбуждение на многоцветных и многоязыких трибунах, следящих за состязаниями бегунов. И вдруг словно по команде внимание ложи прессы переключается на экраны небольших телевизоров. Невелики размерами аппараты, да хитроумны: по бесчисленным каналам идет поток сообщений со всех соревнований. Но для того чтобы не заниматься постоянными переключениями, сидящие рядом три или четыре журналиста объединяются в «пул» — они настраивают телевизоры на разные программы и, чуть скосив глаза, следят за всей Олимпиадой разом. На программах разом исчезают монреальские картинки. И появляется портрет Корчного.

Диктор не успел произнести еще ни слова, но уже можно было догадаться: произошло нечто из ряда вон выходящее, иначе не подали бы так сенсационно этот портрет. Подержали зрителей в неведении, разжигая любопытство, и лишь потом объявили: «Международный гроссмейстер Виктор Корчной, находившийся в Голландии на международном турнире, заявил о своем нежелании возвратиться в Советский Союз и попросил политического убежища. Корчной убежден, что, снова встретившись с чемпионом мира Карповым (предыдущий — финальный матч претендентов — Корчной проиграл два против трех), победит его и отберет шахматную корону».

...На Западе Корчного называют самоизгнанником. Его встретили с распростертыми объятиями антисоветские союзы, комитеты и общества. Ему было дано встретиться один на один с представителем Советского Союза. Пусть на шахматном, но все же на поле боя. Победить и тем самым... о, как много стояло за «тем самым».

* * *

Карпов был убежден, что матч за корону ему предстоит сыграть с Робертом Фишером.

В семьдесят пятом западную прессу обошло высказывание американского чемпиона:

— Он Карпов. Он рыба. А я Фишер, что значит рыбак. Кроме того, я родился под знаком Рыбы. Вам это о чем-нибудь говорит? Короче, я сотру этого мальчика в порошок.

Высказывание американца чем-то смахивало на саморекламные громогласные заявления, которые делал прямо на ринге перед боем небезызвестный Мохамед Али.

26 июня 1974 года конгресс ФИДЕ принял решение: матч на звание чемпиона мира играется до десяти побед, ничьи не считаются. Борьба продолжается не более тридцати шести партий, после чего победителем признается ведущий в счете, а при равном счете чемпион сохраняет титул. Матч должен начаться 1 июня 1975 года в одной из стран, исключая страны чемпиона и претендента.

Конгресс выполнил ультиматум Фишера лишь частично. Фишер, верный обещанию, сказал: «Я играть не буду».

«Не буду», несмотря на то, что...

Тогда, в семьдесят пятом, Филиппины предложили провести матч на звание чемпиона мира у себя, предоставив неслыханный приз в пять миллионов долларов. Понимаю, как велико было желание мудрого и деятельного организатора Ф. Кампоманеса вернуть шахматам Фишера, а Фишеру — настоящие, боевые шахматы. Побывав спустя три года на Филиппинах, я узнал, сколько стараний приложили для того, чтобы собрать тот призовой фонд, и государственные деятели, и частные лица.

Но американский чемпион не мог вынести того, что 63 {шестьдесят три!) безоговорочных пункта его требований начали обсуждать, отвергая сперва одно, потом другое, наконец, третье.

В связи с главным условием Фишера: «Матч до десяти выигранных партий, но при счете девять—девять чемпион сохраняет звание, хотя и делит приз на равных»— бельгийская газета «Сите» писала:

«Фишера порой сравнивают с его великим соотечественником Полом Морфи. Но, по крайней мере, в одном отношении они антиподы. Морфи, доказав свое превосходство над современниками, заявил, что не намерен больше ни с кем играть, не давая форы; Фишер же, наоборот, дал понять, что он не намерен ни с кем играть, не получая форы».

История шахматной дипломатии насчитывает десятки томов и содержит немало курьезных документов. Какими детскими, наивными видятся сегодня претензии бывших чемпионов или бывших претендентов. Фишер заявил как-то, что любит Америку за ее размах, и сам привык все делать с размахом. Его меморандум был примером. Только с большим знаком минус.

Очень не хочется верить, что никогда не встретятся за доской чемпион мира Анатолий Карпов и экс-чемпион мира Роберт Фишер. А вдруг! Можно себе только представить, что это будет для шахмат. Для спорта. Наконец, для сближения молодых людей Советского Союза и Соединенных Штатов Америки. Ведь если честно сказать, устали от отчужденности, презираем тех, кто стоит толстопузой прокладкой между двумя проводами, до смерти боясь слова «контакт».

Когда-то в США решили определить лучшего боксера «всех времен и народов». Изобрели алгоритм, заложили данные о живших в разные десятилетия мастерах кожаной перчатки в электронно-счетные машины и разыграли на телеэкране бои.

Примерно что-то похожее решило сделать английское телеграфное агентство «Рейтер». Оно задалось целью заочно сравнить шахматную силу Фишера и Карпова и для этого обратилось к элементарной арифметике. Оказалось, что на протяжении своей шахматной карьеры Фишер выиграл 327 партий, свел вничью 188 и проиграл 61. В активе Карпова 380 побед; вничью он закончил 410 встреч, а в 51 потерпел поражения.

«Рейтер» приводит высказывание Карпова о том, что он несколько раз неофициально встречался с Фишером, пытаясь убедить его вернуться за шахматный столик и сыграть с ним матч. Но об условиях встречи договориться они не смогли.

Запомним это: шаги навстречу делал Карпов. Фишер искал предлоги уклониться от игры.

Проявление характера одного. И характера другого.

Можем ли мы проследить истоки карповского характера?

Вспоминает мать Анатолия Нина Григорьевна Карпова:

— В школе Толя признавал лишь одну оценку — пятерку, а когда увлекся шахматами, то отдавал им все свое свободное время. В детстве у него было хрупкое здоровье. Зная его упрямую натуру, я боялась только одного, чтобы он не перетруждал себя. Однажды, когда Толя сильно простудился и слег в постель, мне даже пришлось силой отобрать у него шахматную доску, чтобы он немного отдохнул. Тогда он стал смотреть в потолок и играть в шахматы мысленно. С тех пор я больше не препятствовала увлечению сына. А мой муж, Евгений Степанович, наоборот, поощрял это занятие. Именно он научил Толю любить шахматы. Жаль, что он не дожил до этого дня — новой победы сына, в Мерано.

Да, Карпов учился в школе отлично. И все же наступила однажды в его жизни странная пора, когда в дневнике напротив графы «Рисование» стали появляться тройки. Или он разучился рисовать? Или стал невнимателен? Или просто-напросто не обнаружил в нем требовательный педагог способностей в изобразительном творчестве: ведь случается же часто, что природа, сверх щедро наделив человека каким-нибудь одним талантом, привередничает и начинает «экономить» на таланте другом?

Объяснение истории с тройками — тоже очень полезное для любого вступающего в жизнь молодого человека проявление карповского характера. Вот что рассказывал Анатолий Евгеньевич:

— Помню, у нас в школе появился новый учитель рисования. Заметив, что я обыгрываю в шахматы своих одноклассников, он захотел сыграть со мной. Проиграл. Потом еще и еще. С тех пор он ставил мне по рисованию только тройки, а раньше были совсем другие отметки. «Проиграй», — советовали ребята. «Нет!» — отвечал я.

О сколь велик соблазн подлаживания к власть имущему, как хочется иному, не обременяющему себя ни трудом, ни учебой, ни раскрепощенным мышлением молодому человеку найти место под солнцем льстивым словом или поступком. Это презренный соблазн. Убежден, что, если бы Толя начал проигрывать учителю из соображений личной выгоды, чемпион бы из него не вырос!

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2010-2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://table-games.ru/ "Table-Games.ru: Настольные игры"